Забытый курорт императора Павла
(Исторический очерк в манере М. Алданова)
В истории дипломатии трудно найти сюжет более нелепый и, вместе с тем, более зловещий, нежели пребывание войск императора Павла на Нормандских островах в самом исходе XVIII столетия. Весь этот эпизод, если очистить его от выспренних фраз официальных реляций, напоминает дурно срежиссированную комедию ошибок, за которую расплачивались, как водится, простые русские мужики в зеленых мундирах.
Всё началось с того, что в Петербурге, в Гатчинском дворце, государь Павел Петрович изволил в очередной раз перекроить карту мира. Движимый смутным рыцарским идеалом и вполне понятной ненавистью к «безбожным французам», он заключил союз с Англией. План кабинета Сент-Джеймса был прост: британское золото и русский штык должны были освободить Голландию от Бонапарта.
Но история, как замечал один умный дипломат той поры, редко следует планам канцелярий. Голландская экспедиция осени 1799 года обратилась в катастрофу. Английский герцог Йоркский проявил на поле боя таланты весьма посредственные, а русский генерал Герман и вовсе умудрился угодить в плен в первом же серьезном деле. Когда стало ясно, что кампания проиграна, остатки экспедиционного корпуса — голодные, израненные, потерявшие до трети своего состава — были поспешно погружены на суда эскадры вице-адмирала Чичагова.
И вот здесь началось то, что англичане с их врожденным чувством юмора могли бы назвать «союзническим гостеприимством».
Привезти одиннадцать тысяч вооруженных русских в саму Англию? Боже упаси! Лорды в Уайтхолле тут же вспомнили о старинных Биллях, запрещавших нахождение иностранных армий на священной английской земле без особого акта Парламента. Георг III, пребывавший в то время в состоянии очередного умственного помрачения, вряд ли мог вникнуть в тонкости момента, а его министр Питт рассудил чисто по-английски. Русских решили «положить под сукно» — до весны.
Местом этой почетной ссылки были выбраны острова Джерси и Гернси. В проливе Ла-Манш, на этих крошечных скалах, продуваемых всеми атлантическими ветрами, развернулась трагедия, достойная кисти Гилрея. Русских гренадер, привыкших к просторам империи, заперли на пятачках земли, где из достопримечательностей были лишь тощие коровы да крикливые чайки.
Зима 1799–1800 годов выдалась на островах отвратительной. Британское интендантство, столь щедрое на обещания, на практике оказалось прижимистым. Солдатам не хватало дров, теплой одежды, свежего хлеба. Начались цинга и тиф. Французские газеты того времени с плохо скрываемым ехидством писали, что «несчастные скифы гибнут от холода на курортах Его Величества». Генерал Повало-Швейковский, принявший командование, строчил отчаянные депеши в Петербург, а русский посол в Лондоне граф Воронцов — человек тонкого ума и англоман до мозга костей — сгорал от стыда, обивая пороги британского министерства иностранных дел.
А в это время в Гатчине декорации сменялись с головокружительной быстротой. Павел Петрович, узнав о мытарствах своих солдат и, что еще важнее, о том, что коварные англичане прибрали к рукам Мальту, не поделившись с ним, Великим магистром, пришел в ярость. Меланхолия императора сменилась бешеной энергией. «Союзу конец!» — полетело из Петербурга.
Летом 1800 года эскадра Чичагова, крестившаяся на английские берега, спешно забрала выживших гренадер с несчастных островов. К началу 1801 года в Англии не осталось ни одного русского солдата. Вместо этого Павел уже чертил на карте маршрут Индийского похода, отправляя казачьи полки Орлова-Денисова отвоевывать у Англии жемчужину британской короны. В Париже Бонапарт, потирая руки, наблюдал за этим крутым виражом русской политики.
Вся эта грандиозная фантасмагория оборвалась, как известно, в мартовскую ночь 1801 года в Михайловском замке, когда апоплексический удар табакеркой вернул русскую внешнюю политику в привычное русло. Но на далеких кладбищах Джерси и Гернси еще долго белели кресты над могилами русских мужиков, так и не понявших, ради какого мальтийского креста или голландского порта им пришлось умереть на чужих скалах.
